Важливо UA

Луценко рассказал, как Янукович хвастался лагерной жизнью и разговаривал «по понятиям»

Почему «пленки Мельниченко» – это операция ФСБ, как акцию «Украина без Кучмы» использовала Москва, из-за чего много лет назад разорвал все отношения с экс-спикером парламента Александром Морозом, что Виктор Янукович обещал засунуть себе в одно место в случае освобождения Луценко, почему Петр Порошенко – Богом данный президент, способный на чудеса, Юля Тимошенко – совершенно точно не агент Кремля, а Арсен Аваков – мощный и многослойный политик, а также почему Верховная Рада гораздо хуже Лукьяновского СИЗО, что за известный олигарх предлагал «чемоданчин с соткой в месяц» и кто лучший генпрокурор Украины. Об этом и многом другом в авторской программе «В гостях у Дмитрия Гордона» рассказал глава Генпрокуратуры и экс-министр внутренних дел Юрий Луценко. Издание «ГОРДОН» публикует полную текстовую версию интервью.

– Юрiю Вiталiйовичу, радий вас бачити. Одразу прохання не як до генерального прокурора, а просто як до людини. Оскiльки нас будуть дивитися мiльйони людей в YouTube i багато з них – це величезна аудiторiя – росiйськомовнi, я просив би вас, щоб ми це iнтерв’ю провели росiйською мовою…

– О’кей. Скажу вiдверто, що моя рiдна мова – українська. І батьки, і ми вдома спілкуємося українською. Але сподіваюся, російську мову я ще не забув.

– Спробуємо. Ваш отец Виталий Иванович был первым секретарем сначала Ровенского горкома Коммунистической партии Украины, потом первым секретарем обкома, а затем секретарем ЦК Компартии Украины. Это он вам дал изначальный карьерный толчок?

– Я действительно вырос в совершенно советской семье. Отец и мама были из Черниговской области, из Козельца. Это прекрасный город ровно посередине между Киевом и Черниговом, в котором Растрелли построил собор в память о том, что императрица Елизавета нашла там будущего любимого человека Разумовского.

Родители дома всегда говорили по-украински, на стенах висели их свадебные фотографии в вышиванках. Мне повезло с отцом во многом. Везение первое: он отдал меня в английскую школу не через дорогу, где преподавание велось на русском, а за три километра – в украинскую школу с английским. Сказал очень простую вещь: по-русски ты и так научишься говорить, но ты должен думать по-украински.

– Это было в Ровно?

– Совершенно верно. Наш разговор состоялся где-то за год до первого класса. Мне было шесть лет, но я очень хорошо его слова запомнил. И 10 лет ходил за три километра: сначала – еле поспевая за старшим братом. Я очень благодарен и отцу за такое решение, и педагогам моей 7-й школы, с которыми до сих пор поддерживаю отношения. На каждый День учителя я стараюсь приехать к ним: и к тем, кто постарше, и к моим одноклассницам, которые там сейчас преподают.

Второе везение состоит в том, что отец очень демократично относился к нашему поведению дома, не ограничивал нашу свободу, в том числе в политике. Где-то класса с седьмого, думаю, я каждый день слушал «Голос Америки»…

– …из Вашингтона…

– …Естественно, Севу Новгородцева с музыкой на ВВС и многие другие, еле слышимые сквозь помехи, передачи, поэтому я был достаточно незашоренным газетой «Правда».

– И папа нормально к этому относился?

– Он у меня всегда узнавал новости, пытался дискутировать, и я тоже. И тут очередное везение – началась перестройка, и партийным руководителям (отец к тому времени был первым горкома) присылали каждый месяц книжечку со списком книг, которые можно было выбирать. Зарплата секретаря горкома составляла где-то 250–260 рублей.

– Не густо.

– Нет, это достаточно большая зарплата. Когда я вернулся из института, стал инженером, я получал 120 рублей. То есть зарплата была неплохая. Но где-то третью часть я у него выгребал, ставя птички рядом с названиями книг. И вот тогда началось: «Ночевала тучка золотая»…

– …Анатолия Приставкина…

– …которая является для меня одной из лучших вещей советского периода, «Новое назначение» Александра Бека, «Дети Арбата» Рыбакова, конечно, и вся эта перестроечная литература. И вдруг «История Украины-Руси» Грушевского – вау! – многотомник, труды Соловьева, Ключевского. И тут же «Архипелаг ГУЛАГ». Ну и, конечно, «Раковый корпус», «Один день Ивана Денисовича».

– Ваш отец это тоже читал?

– Да! Он читал, конечно, меньше, чем я, но тем не менее самые блестящие вещи. После этого снова везение: уже с этим багажом человека, который мог оценить другую сторону советской власти, я попадаю учиться во Львов. По следам своего старшего брата – у нас пять лет разницы – на факультет электронной техники Львовского ордена Ленина политехнического института имени Ленинского комсомола. Заканчиваю его на улице Степана Бандеры – такое было время, когда институты еще подчинялись Москве, а Львов уже жил…

– …по своим законам.

– Время было очень интересное, но Львов был, скажу тут по-украински, до холери заразним мiстом – каждый, кто туда попадает, моментально заражается свободой. Я до сих пор слабо представляю, как проходили демонстрации с красными знаменами во Львове или, например, Жолкве – это средневековый католический город. Или Олеско напротив, Франковск… Он моментально дает ощущение, что есть нечто другое, кроме советской истории.

А я советский человек. Меня воспитали в советской школе, где я ни слова не слышал про УПА, УГА (Украинская галицкая армия. – «ГОРДОН»), сiчових стрiльцiв. Да, собственно, и про УНР, ЗУНР (Западно-Украинская народная республика. – «ГОРДОН») ничего не было известно. И вдруг я слышу об этом от своих друзей, которые родились в семьях, где все были в УПА. И вдруг я вижу, что издательство «Червона калина» начинает издавать книги, которых я в жизни не видел, а я страшный их любитель. Я читаю Богдана Лепкого или стрiлецькi пiснi… и постепенно открываю для себя некую другую страницу.

Переломным моментом стал день – я очень хорошо его помню! – на втором курсе. Мы сами себе строили общежитие – то есть помогали, конечно! – потом переселились туда. И вот из нового общежития мы идем на пары по боковой улочке, чтобы быстрее, а она в глине – еще не вымостили дорогу. И какой-то идиот выложил дорожку надгробными плитами. Я вижу, как все идут практически по колено в грязи, но никто не ступает на эти плиты. Они особенные. На них казачьи кресты и надписи: «стрiлець УСС», «старшина УСС» (Українські січові стрільці. – «ГОРДОН»).

И вдруг до меня доходит, что это те сiчовi стрiльцi, о которых я только что читал. И атмосфера была накалена до такого звенящего момента, когда кажется: достаточно искры – и начнется восстание. Для меня это была, наверное, первая дорога – и в прямом и в переносном смысле – к Украине как к самодостаточной стране. С этого момента я начал очень глубоко не просто слышать, а искать все, что связано было с настоящей историей.

И очередное везение. Я приехал назад мастером бригады фотолитографии цеха №5 завода «Газотрон». Меня, конечно, очень агитировали пойти туда, куда идут все, ну скажем так, элитные дети – в конструкторское бюро там же. Я сказал: нет, мастером! Так меня научил отец: ты должен пройти всю лестницу снизу вверх. Мастер, замначальника цеха, начальник цеха, главный конструктор завода с шестью тысячами работников – таков мой путь.

И я до сих пор помню, что первая ступенька была самая тяжелая. 36 женщин от 16 до 61 года, наладчик Коля и план, выполненный так, чтобы зарплата была вторая по цеху. Первую нельзя, потому что срежут, она всегда должна быть второй. Мы выпускали то, что сейчас светится в Верховной Раде. Вот это панно, этот электронный прибор – моя специальность.

Юрий Луценко со своим отцом Виталием Ивановичем Луценко. Фото: УНИАН

– Символично…

– Да, катод-анод, стеклянная пластина, травление кислотой, улавливание не микронов, а ангстремов… Это высокие технологии, насколько они были возможны в советское время. Но самое главное – умение работать с коллективом, для людей. Это было уже время перестроечное и после обретения независимости, соответственно, я – сын врага народа.

– Вот так даже?

– Ну естественно. Потому что для Западной Украины были категорически неприемлемы любые остатки коммунизма. Памятник Ленину повален. Первый секретарь обкома Луценко – он, кстати, занял этот пост, когда уже все крысы убежали, буквально в последние месяцы перед московским путчем! – написал на документах ГКЧП: «Не исполнять!». Это, наверное, и сделало ему имя, потому что на его похороны, уже позже, вышли тысячи людей.

Но я ходил на завод в три смены. Очень переживал за отца. В то время в Москве взяли моду стреляться. Я, честно говоря, забрал из дома ружье и пистолет, сдал их в милицию, потому что отец очень тяжело переживал крушение своего мира и рождение чего-то нового. Ну, чтобы он очень не переживал, к нему приехали его когда-то подчиненные, погрузили в автобус и завезли на стройплощадку: он стал бригадиром на строительстве домов для переселенцев из Чернобыльской зоны в сельской местности.

– После такой высоты…

– Да. И отработал там, построил поселок. Жил в вагончике, который месяца через три перекрасили робiтники-бандерiвцi. Написали: «Наш обком», – шутя, конечно. Ходил отец в кирзовых сапогах, как положено. Он сам из крестьянской семьи, поэтому ничего особенного тут не было. Но это был его ответ на то, что…

– Протест?

– Это не протест. Просто его принцип, которому он опять-таки меня научил: любая руководящая должность временна. Она всегда заканчивается. И ты всегда должен после нее остаться человеком, держать ответ за сделанное и показать, что для тебя руководящая должность – не единственная возможность жить в стране.

– Ваш отец, который имел большие связи, дал какой-то стартовый толчок, познакомил вас с нужными людьми?

– Нет. Я работал на заводе, в 91-м году был мастером цеха. Поэтому все, что происходило с моей карьерой потом, включая назначение главным конструктором завода, случилось позднее, когда мой отец был, мягко говоря, не при власти.

– Как вы, любящий сын, которого отец-коммунист воспитывал настоящим советским человеком, относитесь сегодня к декоммунизации?

– Я автор закона о декоммунизации и глубоко уверен: это правильное решение. Смотрите: нельзя строить новую, современную страну, пытаясь оставить незыблемыми коммунистические символы. Помню, после тюрьмы я приехал в Житомир. Знаете, после заключения картинки воспринимаешь свежее, по-новому, потому что глаз не замыленный. И вот я вижу классический обком: белое здание в пять этажей.

– Типовой проект…

– Классика. Стоят украинские флаги – штук 10. Памятник Ленину, площадь Ленина, рядом институт очередного партийного бонзы. И вдруг я понял, что это шизофрения, так жить невозможно. Нельзя назначать свидание любимой девушке на площади имени убийцы. Нельзя водить ребенка в школу на улице, названной в честь тирана. Это сохранение коммунистического делает идею Украины миражом, непостоянной, не навсегда. И поэтому надо, конечно, с уважением относиться к тем, кто в советское время строил страну, но нужно честно признать: это был страшный эксперимент по уничтожению свободы и человека…

– Геноцид в своем роде…

– …и надо от этого отказаться. Да, нас украли из европейского дома 350 лет назад. В силу вечного проклятия разъединенности украинцев Богдан Хмельницкий, а потом Руина привели – по-украински взаємопоборюванню – к взаимному противостоянию, которым немедленно воспользовались северные соседи. И Россия, не обращая внимания на якобы союзников, украинское государство, с Польшей разделила нас пополам. И вот тем, которые достались России, немедленно начали ломать хребет.

Кто такие украинцы? Это изначально свободные люди, у которых лучшая в мире земля. И если ты серьезно работаешь со своей семьей, ты всегда будешь счастлив. То есть казак, который убежал от царя, короля, султана, жены, в конце концов, или тещи – кому как нравится, несколько палочек втыкает в землю – через несколько лет там уже сад…

– …растет…

– Он тяжело работает и имеет зерно. У него, конечно, сабля на боку. Для него главное – собственное достоинство и свобода. Государство никогда не было особой ценностью для этих людей. И вдруг приходит государство, которое начинает ломать этот хребет – опору на собственный труд, расчет на собственную семью, на своих друзей. И вдруг ему говорят: нет, ты часть Орды. Сначала его согнули, а Сталин доломал.

Люди, которые ценили больше всего свободу и собственный труд, безопасность своей семьи и искренние отношения, были уничтожены. Именно потому, что они мешали созданию советского Вавилона. Эта башня рухнула, но деформированные хребты остались, и сегодня мы выгребаем последствия. Как говорит Оксана Забужко, наша писательница, с моей точки зрения, гениальная, спинномозговой большевизм все еще сидит в каждом из нас. И во мне тоже.

– О том, что сидит в каждом из нас. Не секрет, что очень многие руководители Украины – особенно в первые годы независимости – являлись и даже сейчас являются агентами КГБ СССР и ФСБ Российской Федерации. Это наша беда, это наш камень, который все время пытается потащить нас ко дну. Скажите, пожалуйста, вас когда-либо сотрудники КГБ или ФСБ России пытались завербовать?

– (Смеется). Была такая история смешная. Когда директор моего завода Роман Данилович Василишин стал губернатором – еще один мой хороший учитель и на заводе, и потом! – он меня взял своим заместителем в областную администрацию. Время было веселое, и я как зам отвечал за транспорт, промышленность, связь, энергетику, финансы, дороги… Короче говоря, все, кроме Киевского патриархата и украинского языка – это отдали Народному руху Украины – было за мной. Мне тогда исполнилось 29 лет. Я сказал, что да, пойду на эту работу, но с одним условием: если мне разрешат иметь заместителя в возрасте около 60 лет. То есть он был банком данных, а я принимал решения.

Так вот, я работаю на этой должности. И как-то приходит всем известный сотрудник службы безопасности – на тот момент уже СБУ, и начинает со мной разговор об энергетике, о проблеме поставки ТВЭЛов (тепловыделяющий элемент, необходим для работы АЭС. – «ГОРДОН»), тогда очень непростой…

– То есть фамилия его была Известный?

– Нет. В каждой администрации есть такой официально прикрепленный человек – всем известный сотрудник. Это его работа. Речь шла о том, условно говоря, что Ровенская атомная станция вот-вот может не получить графитовые стержни, а значит, нечем будет сдерживать реакцию сборки ТВЭЛов, а не может получить, потому что нет дизеля – его вообще нет. А деньги не ходят, если вы не забыли те времена…

– Бартер!

– Поэтому он приходит, что-то спрашивает, что-то уточняет, по своим каналам влияет. Ну и в конце разговора предлагает: «А вы нам об этом напишите». Я кивнул: «Не вопрос. Вот докладная». – «Нет, вы нам напишите, – настаивает он. – Подпись ставить не обязательно. Можете даже другое имя принять». Тут до меня доходит, что меня вербуют. «А можно, – спрашиваю, – подписаться «Иди ты на…» – дальше вы знаете.

Продовження читайте тут

 

 

Добавить комментарий

НЕДАВНИЕ